Пермский Рок. Группа "Лесные братья". От рассвета до полудня. 1968-1973 гг. Часть 1, глава 1.

Наверное, я не стал бы ничего писать ни о Лесных Братьях, ни о Пермском Роке, если бы не два коротких фильма или клипа, кому как нравится, сделанных Валерием Шелудько, за что ему ещё раз большое спасибо, которые показали, что есть десятки людей, которые знают и помнят, а некоторые даже любят тех, кто был частью их молодости, кто играл и пел, чтобы сделать их жизнь ярче. Сначала я изложил нашу историю на двух страничках, но когда прочитал статью "Звёзды пермских танцплощадок. Рассказываем о пермских ВИА 70-х.", в которой тесно переплелись реальность и слухи, понял, что без подробного описания событий того времени читатели не смогут получить реальную картину рок-музыкальной жизни Перми конца 60-х - начала 70-х годов. При этом я описал только то, чему был свидетелем. Поскольку на всеобъемлющее описание я не претендую, прошу прощения, если что-то упустил или о ком-то забыл. Вообще-то я хотел рассказать о периоде с 1969 до 1979 года, но не будучи уверенным в том, что смогу сразу осилить освещение столь большого периода, решил разделить рассказ на несколько частей. Первую часть я постарался подготовить к годовщине опубликования клипа "Пермь, начало 70-х, группа Лесные братья" Валерия Шелудько. Если она вызовет интерес и отклики читателей, я напишу продолжение. Кроме того, надеюсь до конца года выпустить диск с сохранившимися записями группы. Буду благодарен всем, кто сможет помочь фото, аудио и другими материалами по истории Пермского Рока.
С уважением, Сергей Дезорцев.
***
Возможно, я никогда бы всерьез не занялся музыкой, если бы в январе 1966 года родители моего друга Вячеслава Неганова (Славика) не приобрели в только что открывшемся ЦУМе отличный (по тем временам) комбайн VEF-РАДИО, приемник которого позволял достаточно чисто ловить музыкальные передачи BBC и голос Америки.
Однажды, в конце января Славик пригласил меня послушать рок. Надо сказать, что его родители, он и сестра жили в одной комнате, в коммунальной квартире дома рядом с кинотеатром "Молот". Родители работали на заводе им. Ленина, и в этот день у них была вторая смена. Славик торжественно включил приемник, и, повертев ручку настройки, сказал: "Кажется, есть". Сквозь потрескивания и шипения я услышал удивительную музыку. Как я позднее узнал, это была песня The Beatles - Can't by me love. Её сутками транслировал какой-то скандинавский радиомаяк, чтобы по ней ориентировались самолеты. Я прослушал её раза три подряд и готов был слушать еще, но Славик сказал: "Сейчас начнется музыкальная передача на BBC, там ты услышишь много хороших песен". И действительно, в этот день я услышал еще две песни Битлз. Домой я возвращался абсолютно счастливым. Я понял, что такую музыку я готов слушать еще и еще.
С тех пор, как только родители Славика работали во вторую смену, мы включали приемник и слушали музыкальные передачи. В то время было много отличных групп, попадавших в хит-парады. Это и Rolling Stones, и Trameloes, и Kinks, и многие другие. Но больше всего нам нравились именно Beatles. Так продолжалось несколько месяцев. Я пытался писать русские тексты на полюбившиеся мне песни Beatles. Поскольку я понимал только отдельные фразы, эти переводы были весьма далеки от оригинала, но на музыку ложились неплохо, мне захотелось попробовать их спеть, но я не умел играть. Мой отец, иногда игравший на семиструнке, показал мне несколько аккордов, и я попытался подобрать песни Beatles. Получалось не очень. Но вот дворовые песни давались мне легко, и я охотно исполнял их на лавочке в скверике на улице Землячки.
Летом после 9 класса, мы со Славиком, заработав первые деньги (разнося почту), поехали в Сочи. Жили в палатке, а по вечерам бегали на танцплощадку у моря. Там играла инструментальная группа из Казани. Репертуар состоял из мелодий Shadows, Ventures и инструментовок Beatles. У них я впервые увидел фирменные гитары. Там я познакомился с парнем из Тбилиси, неплохо игравшим на шестиструнке, и, заняв у Славика денег, приобрел на барахолке чешскую джазовую гитару Лигнатон. Вернувшись домой, я стал учиться играть на ней по аккордам, которые в письмах присылал мне Сергей из Тбилиси. К новому году я научился играть, и наконец смог спеть песниBeatles, и даже создал в школе группу с которой мы сыграли на паре вечеров. Микрофонов у нас не было, но даже если бы и были, те, кто со мной играл, не могли, да и не хотели петь. Мне становилось скучно.
Однажды в конце января или в начале февраля 1968 года Славик привел ко мне моего знакомого по 116 школе Сергея Гамова (Гамыча). Он был младше меня на год, и, как оказалось, тоже сам научился играть на гитаре, и тоже обожал Beatles. Мы поговорили, он сбегал домой за гитарой, и мы вместе сыграли несколько песен Beatles. Через несколько дней Славик притащил откуда-то пионерский барабан, и мы начали репетировать втроем. К тому времени я уже написал пару собственных песен. Они тоже вошли в наш репертуар. Даже сейчас могу сказать, что это были очень неплохие песни. Мы уже мечтали о выступлениях, но названия у нас еще не было.
Я заканчивал 10 класс, и в 20-х числах марта 1968 года поехал на каникулы в Ленинград. Целью моей поездки была покупка фирменной гитары. Моя старшая сестра училась в электротехническом институте им. Бонч-Бруевича на Мойке, и была зампредседателя профкома. Занималась организацией концертов, танцевальных вечеров и т. д. и т. п. Я попросил её познакомить меня с музыкантами, которые помогли бы мне купить гитару. Она сказала, что несколько месяцев назад у них выступала очень хорошая группа, и у нее есть телефон её руководителя. Она позвонила ему. Он пришел на танцевальный вечер в институт, где она познакомила меня с Николаем Резановым. Он объяснил мне, что за 90 рублей, которыми я располагал, фирменную гитару купить нельзя. Увидев, что я очень расстроен, он стал расспрашивать меня о том, какую музыку я собираюсь играть, я показал ему несколько своих переводов Beatles, и одну из сочиненных мною песен "Ты поймешь". Неожиданно для меня и переводы, и песня ему понравились. Он сказал: "Фирменные инструменты - не самое главное. Главное - иметь свое лицо и свой репертуар. У тебя получается писать песни, и это здорово". Потом он спросил, как называется наша группа. Я ответил, что пока никак. И тогда он сказал: "Наша группа "Лесные братья" перестала существовать. Вы можете использовать это название. Надеюсь, не опозорите". Сейчас я понимаю, что он, тогда уже очень крутой музыкант, сказал мне эти слова, скорее, в утешение. Но я воспринял их как руководство к действию.

Так я выглядел весной 1968 г.
Вернувшись домой, я рассказал об этом Славику и Гамычу. Мы репетировали почти каждый день, и даже нашли гитариста, который мог что-то играть на соло-гитаре, поэтому Гамычу пришлось освоить бас. В мае мы пошли в 116 школу, где, как нам сказали, на вечере играет ансамбль "Рифы" (до 9 класса я тоже учился в этой школе). Оказалось, что в ансамбле играли трое моих приятелей-одноклассников: Коля Беме, Игорь Киприянов (Гоша) и Андрей Белокуров, и двое ребят из параллельного класса: Володя Фурманский и Лёня Васёв. И аппаратура, и гитары у них были самодельные, но у нас не было и таких. Я установил звукосниматель на свой Лигнатон, а Гамыч за месяц сделал себе первую гитару. Она была весьма неказистая, но играла. К осени, когда я поступил в университет, у нас в репертуаре было уже больше десяти номеров. В университете я попал в одну группу с Гошей, и с тех пор мы 5 лет просидели за одной партой. В начале октября, вернувшись из колхоза (где мы упорно боролись с урожаем картошки), я, Гоша, и наш одногруппник Володя Ярошенко, стали готовиться к выступлению на студенческой весне. Для этого был создан студенческий ансамбль "Пифы" (Первокурсники Исторического Факультета). Играть на барабанах согласился Володя Созинов, старшекурсник, комсорг факультета, а главное - барабанщик самого известного в городе инструментального ансамбля "Тон-тон", что давало нам возможность репетировать на их аппаратуре в общежитии университета на Белинского. В то время у них уже были фирменные гитары: Этерна, Элгита и Мюзимовский бас. Это было круто! Таких репетиций было 3-4. На одну из них я взял с собой Гамыча. Мы с ним сыграли и спели пару песен. Гамыч впервые держал в руках фирменную гитару и был в полном восторге. На Валерия Безматерных (басиста "Тон-тона") наше пение тоже произвело впечатление, и он даже подарил нам фотографию раннего Тон-тона.
Группа "Тон-тон", у бас-гитариста гитара Лигнатон, 1967 г.
Осенью 1968 года группа "Рифы" начала регулярно играть на танцах в клубе "Металлист" на Балмошной.
Группа "Рифы", 24.04.1969 г. Фото сделано в клубе "Металлист" в связи с уходом барабанщика А. Белокурова в армию. Обратите внимание на надпись на барабане. Уже тогда и "Лесные братья", и "Рифы" называли себя бит-группами.
У нас состоялось первое публичное выступление. Произошло это в небольшом зале на 1 этаже общежития по адресу ул. КИМ, 91, и произошло это так:
В конце ноября или в первых числах декабря 1968 года в общежитии играла группа Валеры Меньшикова, нашего приятеля, и он нас пригласил прийти на танцы. Танцы затянулись, и у них кончился репертуар. И тогда он предложил нам поиграть. Ведущая спросила, как нас объявить, и мы, не сговариваясь, сказали: "Лесные братья!". Там был всего 1 микрофон (для ведущей), в него нам и пришлось петь. Мы спели несколько песен Битлз и получили шквал аплодисментов от благодарной публики. После этого мы пошли ко мне (я жил в 100 метрах от общежития) и до трёх часов ночи строили планы на будущее.
На следующий день в студклубе университета я выпросил гриф от сломанной басовой домры, и Гамыч начал делать гитару, такую же, как на фотокарточке Битлз. Фурманский и Васёв тоже делали новые гитары, а когда сделали, старая гитара Фурманского досталась мне. Починив сломанный гриф, я взялся за написание новых песен. Именно тогда я написал песню "Дождь".
Всю первую половину 1969 года мы ходили по клубам, где были танцы, и иногда нам даже давали сыграть одну-две песни. За это время у нас сменилось несколько соло-гитаристов. В начале лета нам удалось купить три усилителя "Кинап" и 4 колонки к ним. Мы сделали новые корпуса для колонок, и таким образом обзавелись собственной аппаратурой для выступлений. В июне мы выступили на нескольких выпускных вечерах и заработали первые деньги.
Наступила осень, и в университете началась подготовка к новой студенческой весне. Нашу факультетскую группу пополнили Владимир Макаров (поступивший на 1 курс), и Гамыч, которого пригласил я.
Сборная Лесных братьев, Рифов и Тон-тона, студенческая весна, 1969 г.
Выступление на студенческой весне имело далеко идущие последствия. Володя Макаров стал первым постоянным гитаристом Лесных братьев. Гамыч доделал бас-гитару, и квартет в составе Славика, Гамыча, Володи Макарова и меня начал играть на танцах в ДК Пушкина на ПДК. Мы сразу поняли, что мощности наших "Кинапов" недостаточно, чтобы прокачать зал. Этот недостаток исправил Валера Меньшиков, который переделал наши "Кинапы", по образцу "Тон-тона" и "Рифов", значительно увеличив их мощность, кроме того, он сделал для нас ревербератор на базе магнитофона "Дзинтерс". Зал был полон, и у нас появились деньги. В начале февраля (в каникулы) мы отправились в Ленинград за фирменными гитарами. Мы - это Гоша, Фурманский, Славик и я. Однако, цены в Ленинграде кусались, и тогда мы с Гошей поехали в Москву. Гоше удалось купить две "Тоники", и польский бас "Лотос". А у меня хватило денег только на одну гитару - болгарский "Супер-Хэброс" и простенькие микрофоны.
В то время мы постоянно общались с ребятами из группы "Рифы". Частенько собирались дома у Лёни Васёва. Это была весёлая компания. Гоша, Гамыч, Фурманский, я и сам Лёня. А летом ребята приезжали отдохнуть в лагерь, где я работал вожатым.
Лето 1970 г. Кукуштан, пионерлагерь "Гудок"
В начале лета, продав свою самоделку и добавив денег, Гамыч тоже обзавелся басом "Орфей" в форме скрипки. Лето мы отработали на танцплощадке ДКЖ. Половину нашего репертуара составляли инструментальные композиции Shadows и Ventures. Другая половина состояла из песен Beatles на русском и на английском, а также нескольких своих песен. Публике все нравилось, но мы хотели перемен.
Осенью 1970 года Рифы начали работать в ДК Ленина (сменив уехавший в Курган "Тон-тон") и к зиме приобрели две новенькие "Этерны", а мы осенью расстались с Володей Макаровым (он, если не ошибаюсь, стал работать в группе "Склавины"). У нас появился новый гитарист, Лёва Толстобоков (Чадо). В октябре мы открыли сезон в клубе Орджоникидзе. С большой теплотой вспоминаю директора клуба Вотинову Тамару Васильевну, которая приняла нас, как родных.
Лесные братья, осень 1970 г.
Мы постепенно отказывались от инструментальной музыки. Поэтому, когда мы начали работать в клубе Орджоникидзе, наш репертуар более чем на 80% состоял из песен, семь из которых были свои. Гамыч оказался прекрасным аранжировщиком. Именно тогда была аранжирована песня "Дождь" в окончательном варианте с мощно звучащим вступлением. Зал был набит битком, и так как мы получали процент от выручки, наши доходы позволили нам приобрести новые гитары. Лёва получил "Этерну Де-люкс", а я стал обладателем замечательной 12-струнки "Алко". Она обошлась дороже двух мотоциклов "Ява", но стоила этих денег.
Комплект гитар "Лесных братьев". Алко, Этерна Де-люкс и Орфей-бас.

Гитары "Алко" польского мастера Альфреда Копачека производились вручную в небольшой мастерской. Всего было произведено, по разным сведениям, от 100 до 300 электрогитар, причем подавляющее большинство составляли простенькие "доски", особую ценность представляли собой 9 и 12-струнные полуакустические гитары Копачека, которых было изготовлено всего по несколько штук, и обладали уникальным звуком (в настоящее время 9-струнная модель Алко есть в коллекции Вити Камашева).


Я в ноябре 1968 года в знаменитом малиновом пиджаке

В ноябре 1970 года, будучи в Москве, Гамыч познакомился с тогда ещё не очень известным Владимиром Мулявиным около магазина на Неглинной, где большинство музыкантов страны приобретали инструменты. Мулявин искал именно 12-струнную Алко. Гамыч показал ему фото, которое было у него с собой, они разговорились, Мулявин сказал, что "Песняры" вот-вот выпустят диск-гигант и снимутся в музыкальном фильме. Они поехали в гостиницу, где остановился Мулявин, посидели там и обменялись  телефонами, договорившись встретиться в следующий приезд в Москву. Так как у Гамыча телефона не было, он дал мой. Через некоторое время Мулявин сообщил, когда будет в Москве, и мы отправились в столицу. Мулявин пригласил нас в номер, мы немного выпили. Оказалось, что Владимир тоже большой поклонник Битлз, мы пели песни Битлз в нашем переводе и свои песни. Мулявину понравилась только что написанная тогда песня "Красивая девчонка". Он сказал, что на завтра у него намечена встреча с его приятелем-музыкантом, который может быть нам полезен. На следующий день мы встретились у метро Краснопресненская, где он познакомил нас с Евгением Латышевым. Евгений Савельевич Латышев, в 60-е годы - руководитель ансамбля "Серебряные гитары" в 1971 г. был директором коллектива "Московская балалайка" Людмилы Зыкиной.

ВИА "Серебрянные гитары", конец 60-х гг.
Мулявин сказал о нас несколько хороших слов, после которых Женя дал нам свой телефон, и сказал, чтобы мы не стеснялись звонить, если будет что-то нужно. Через какое-то время Гамыч снова поехал в Москву и отвез Алку Мулявину.
Владимир Мулявин, 1971 г.
В мае Славика (нашего барабанщика) забрали в армию. Пришлось срочно искать замену. Нашим ударником стал Владимир Степанцев, которого мы сразу же прозвали Рогулей. Тогда ему не было и 16 лет, но он был одним из самых перспективных барабанщиков в городе. Через неделю мы уже играли на открытой площадке на Кислотных дачах.

конец мая 1971 г., я, Чадо, Гамыч и Рогуля
В те годы по вечерам (когда были свободны) мы собирались у Коли Беме, пианиста и барабанщика. Он жил один в однокомнатной квартире, и всегда был рад гостям. Там частенько бывали мы с Гамычем, Гоша, Коля Поляков, и Володя Опутин из "Гулливеров", и другие. Играли на фоно, гитаре, до хрипоты спорили о музыке и иногда выпивали. Однако, на нашей работе это никак не сказывалось.
30 июня 1971 г., в среду, мы всей командой загорали на пляже КамГЭС. К нам подошли двое людей, одного из которых мы знали, это был Саша Пономарёв. А другой, как оказалось, зам. директора сада Горького. Он, без всякого предисловия, предложил нам работу на танцах в "Огороде", причем начинать надо было прямо сегодня. Оказалось, что "Гулливеров", которые играли в огороде с начала лета, выперли за то, что они к концу каждого вечера так уставали, что делались совсем выпившими. Мы попросили время подумать, и нам дали целых 10 минут. Мнения разделились. Мы с Гамычем были за, а Чадо и Рогуля - против. Их аргументы сводились к тому, что "Гулливеры" - очень сильная инструментальная группа с опытом работы на больших площадках. И это была чистая правда. Но мы с Гамычем не собирались упускать этот шанс, и решили попробовать. До танцев оставалось часов 6. Танцы начинались в 8. Мы заехали в Учкомбинат на Кислотных дачах, где лежала аппаратура, погрузили её в машину, и увезли в "Огород". Потом все разъехались по домам, чтобы привести себя в порядок, и в начале седьмого собрались на танцплощадке и начали настраивать аппаратуру. Тут-то и выяснилось, что у нас пропали микрофоны (как выяснилось на следующий день, их спер один из наших добровольных помощников). Это была катастрофа, потому что к тому времени мы почти не играли инструментальных пьес. Но отступать было некуда, и, немного потянув время, в начале девятого мы начали танцы. По сравнению с "Гулливерами", наш подзабытый инструментал звучал достаточно бледно, и несколько сотен поклонников "Гулливеров", собравшихся к середине второго отделения отнеслись к нам весьма враждебно. На сцену полетели бутылки, а кто-то даже не пожалел портсигар с тремя богатырями на крышке, который я храню до сих пор. Если бы не два-три десятка наших поклонников, которые оказались на площадке, нас бы, вполне возможно, поколотили. Но мы все-таки доиграли до конца.
Лето 1971 г.
Следующие танцы должны были быть в пятницу. На следующий день мы навестили того, кто взял наши микрофоны, которые он успел продать, но мы получили с него деньги. В тот же день после репетиции на сцене в "Огороде" мы поняли, что на полной мощности наша голосовая аппаратура звучит некачественно. Мы, не раздумывая, продали её (покупатели на неё давно были) и Гамыч улетел в Москву, откуда прилетел вечером в пятницу с новыми микрофонами и комбиком "Регент-30". Танцы, которые должны были состояться в пятницу, пришлось отменить, а днем в субботу мы уже опробовали новую аппаратуру на площадке. Вечером в субботу мы снова стояли на сцене, но на этот раз мы были во всеоружие. В Регент мы включили три микрофона и сольную гитару. Поиграв в первом отделении инструментал, во втором мы начали петь. Исполнив пару медленных песен, мы услышали первые аплодисменты. А когда мы начали играть "Twist and shout", публика начала сходить с ума. Так, чередуя медленные и быстрые песни, мы закончили второе отделение. В перерыве к нам в каморку началось паломничество. Те, кто несколькими днями ранее освистывали нас, подходили засвидетельствовать своё уважение, и угостить, кто чем (от плодово-ягодного в трёхлитровых банках до столичной). Третье отделение мы начали с песни "Летний дождь". Успех был полный. Публика просила её снова и снова, и нам пришлось её сыграть 3 или 4 раза (чередуя с медленными песнями). Наш успех произвел впечатление на руководство парка Горького, и с 1 июля 1971 года с нами был заключен договор. На следующий день на площадку, рассчитанную на 700 человек, набилось более 2000. Так продолжалось весь июль. Порой количество танцующих доходило до 3000 человек. Иногда у нас возникали проблемы с ударником. Поэтому нас несколько раз выручал легендарный уже в те времена барабанщик Валя Голицын.

Пермский Рок. Группа "Лесные братья". От рассвета до полудня. 1968-1973 гг. Часть 1, глава 2.

Хочется сказать несколько слов о танцевальных вечерах того времени. Зимой они проходили в клубах и ДК, а летом - на открытых площадках, которых было по несколько в каждом районе города. Заплатив 30-50 копеек, каждый опрятно одетый молодой человек или девушка (неважно, школьник, студент или представитель рабочей молодёжи) мог прийти один или с компанией, чтобы познакомиться, пообщаться, и, конечно, потанцевать. Никаких дополнительных затрат не было! Девчонки в возрасте от 15 и старше, в модных тогда миниюбках, без особых косметических ухищрений, выглядели просто прекрасно, и ребята лет от 16 старались соответствовать. Ни милиции, ни вышибал на входе я не припоминаю. Многие из тех, кто приходил в первый раз и стеснялись, не умея танцевать, после двух-трёх посещений чувствовали себя как рыба в воде. Много позже чиновники, которым глубоко безразлична судьба молодёжи, уничтожили танцплощадки, чтобы избавить себя от лишней головной боли. Их заменили ночные клубы с фейс-контролем и дресс-кодом на входе, для посещения которых требуются немалые деньги, именно поэтому большинство молодых людей, у которых их (денег) не водится, проводят вечера сидя в соцсетях, выпивая дома или слоняясь по улицам в поисках приключений.
Однако вернёмся в "Огород". Мы постоянно добавляли новые песни в наш репертуар и публике это нравилось. Кроме того, мы общались с публикой, объявляли песни и хохмили. Чтобы прекратить такое общение, к нам прикрепили ведущую. Однажды, в самом конце июля, нас вызвал к себе директор и сообщил, что в субботу-воскресенье мы можем отдохнуть, так как будет выступать оркестр Владимира Лицмана. Мы знали, что в военный оркестр к Лицману попадали лучшие музыканты города, призванные в армию, поэтому в субботу, часам к 9, мы в полном составе пришли к танцплощадке. Надо сказать, что оркестр Лицмана имел отличную аппаратуру. Голоса звучали через "Регент-60" - лучший голосовой комплект, который можно было достать. На сцене был сокращённый состав: три гитары, ударник, клавиши и пара дудок + солист. Они очень хорошо пели самые популярные песни советских ВИА и зарубежные хиты, в том числе и Битлз. В конце второго отделения мы зашли на танцплощадку, и уже через несколько минут (мы никак не ожидали такого эффекта) в толпе начались выкрики "Дайте братьям сыграть!". А потом это начали скандировать почти все. На сцену вышел директор сада, и стал объяснять публике, что надо уважать выступающих, и что "Лесные братья" сегодня отдыхают. Но его никто не слушал. В перерыве он подошел к нам, и сказал: - Какого чёрта вы припёрлись? Вы сами-то понимаете, какую проблему мне и себе вы создали?
Толпа не унималась. И тогда Юзвак разрешил нам играть. Мы подошли к музыкантам, надеясь, что нам разрешат воспользоваться аппаратурой, стоявшей на сцене. Но нам было отказано. Добровольные помощники в течение перерыва принесли нашу аппаратуру на сцену, мы установили её, и начали третье отделение. Все было как всегда, мы были в ударе, а публика в экстазе. И тогда уже музыканты Лицмана попросили нас дать им сыграть. Мы не возражали. Нам хотелось послушать, как наша аппаратура звучит со стороны. Для этого мы отошли в дальний конец площадки. Оказалось, что очень качественно, но не очень громко. Но зрители, стоявшие рядом, успокоили нас. Они сказали, что наш вокал звучит намного громче, чем их, даже когда они пели на своей аппаратуре. Это нас успокоило. На следующий день мы, как ни в чём не бывало, стояли на сцене. Но уже через неделю на танцах появились серьёзные люди в пиджаках и галстуках, которые слушали нас и наблюдали за танцующими. Сразу после танцев зам. директора сообщил нам, что это была высокая комиссия, которая должна сделать орг. выводы. После этого мы отработали ещё неделю, а в середине августа директор "Огорода" Юзвак, пряча глаза, сообщил нам, что далее работать на танцах мы не можем, так как у нас нет тарификации. Именно так выглядит причина увольнения в моей трудовой книжке. На наш вопрос, как мы можем пройти тарификацию, он ответил: Закончить музыкальное учебное заведение, или обратиться к Владимиру Лицману. Всё стало понятно. Осенью 1971 года нас пригласили играть в ДК Калинина. Работа в Огороде, на центральной танцевальной площадке, увеличила число наших поклонников, и теперь они приезжали на танцы со всех концов Перми.
Осенью того же года было объявлено, что по всей стране начинается подготовка к телевизионному конкурсу "Алло, мы ищем таланты!". В Перми отборочный тур решили провести в ДК Кирова. Поучаствовать в нём решили и мы. Специально для конкурса мы стали придумывать новое название, так как устроители конкурса были категорически против "Лесных братьев". Мы перебрали полтора десятка и остановились на названии "Школяры". Мы прошли отборочный тур, и стали готовиться к финальному концерту. Каждый участник программы должен был исполнить два произведения. Одно общеизвестное, а другое - по собственному выбору. Первой нашей песней был романс "Я встретил Вас", а второй - написанная специально для конкурса песня "Тогда вдвоём". Многие номера в концерте исполнялись под баян, ансамбли народных инструментов или под эстрадный оркестр ДК Кирова под руководством известного на всю Пермь Бориса Мазунина. Из групп был ансамбль музыкального училища, группа "Ровесники" и мы. Ребята из музыкального училища, среди которых был мой приятель, замечательный саксофонист Лёва Вайсбаум, в качестве произвольного произведения акапелла исполнили задушевную песню "Криницы". Группа "Ровесники" - красивую лирическую композицию "Небо", а мы - рок-н-ролл "Тогда вдвоём". Позднее Лёва Вайсбаум сказал мне, что нам удалось завести спокойную до этого публику и он нисколько не сомневался, что жюри это оценит. Через некоторое время после окончания концерта всех участников собрали для оглашения решения жюри. Когда очередь дошла до нас, председатель жюри, композитор Генрих Романович Терпиловский, насупив брови, сказал: Для жюри не секрет, кто вдохновил этих ребят на написание этой чуждой, для советских людей, музыки, на что Гамыч (который никогда не отличался сдержанностью) сходу ответил: Если мне память не изменяет, в молодости вы тоже играли "чуждую" музыку, и вам это нравилось. Терпиловский на мгновение растерялся, но потом сказал что-то вроде "Не собираюсь с вами спорить, но надеюсь, что вы сделаете правильные выводы". На этом наше участие в конкурсе закончилось.
Мы вернулись в ДК Калинина и на очередных танцах, после второго отделения зав. массовым отделом подвела к нам невысокого человека, который представился инструктором только что созданного ДХС (Дома Художественной Самодеятельности) Тимуром Шакировым, который предложил мне, как руководителю, в первый же рабочий день подъехать в Дом художественной самодеятельности для беседы. Приехав в ДХС, я узнал много нового, например, что песни имеют право писать только композиторы, то есть люди, окончившие композиторские факультеты музыкальных ВУЗов, поэтому мы больше не можем петь свои песни на публичных мероприятиях, то есть танцах, концертах и т.д. и т.п. Кроме того, каждый сезон мы должны проходить прослушивание, по результатам которого комиссия ДХС, которую возглавляет майор Карусов, дирижёр духового оркестра военного училища (!!!) решит, допускать ли нас до игры на танцах. А ещё я получил брошюрку (так называемую методичку). Думаю, что такие же получили и участники других групп. Приведу только одну непререкаемую истину из этой методички. ,,Гитара (электрогитара) не может быть солирующим инструментом, потому что имеет узкий тембровой диапазон и недостаточную громкость.". И таких перлов там было несколько страниц. Через пару лет, когда я показал эту методичку Людмиле Георгиевне Зыкиной, она взяла её у меня, чтобы показать "подружке", как образец глупости.
Через неделю, в начале декабря, в кабинете директора дворца нам устроили разнос, дескать, как вы посмели отправиться на этот конкурс, не согласовав с нами программу. После этого нам предложили расторгнуть договор. В поисках работы мы объездили несколько мест, и везде получали отрицательный ответ. Причины отказа были самые разные. И только на второй неделе поисков директор одного из клубов по секрету сообщил мне, что группу "Лесные братья" запрещено брать на работу по указанию сверху. После этого мы стали искать работу как безымянный "вокально-инструментальный ансамбль". Первый же звонок в клуб "Речник" показал, что мы выбрали правильную тактику. При встрече директор клуба Юрий Павлович Свердлов, впоследствии многое для нас сделавший сказал, что, поскольку мы - ансамбль, никому не известный, мы должны сыграть бесплатно один-два раза, и если народ пойдет, он нас возьмёт. И тут перед нами встала новая проблема: мы снова остались без барабанщика. Рогуля порекомендовал нам ударника, игравшего в ансамбле "Ритм" в ДК Дзержинского.

Таким мы впервые увидели Лёху
Там мы в первый раз увидели Алексея Селиванова (Лёху). Он согласился не сразу. Мы пригласили его на репетицию перед танцами. Как только Лёха сел за барабаны, мы поняли, что это тот человек, который нам нужен. Он прошел прекрасную школу, так как служил барабанщиком в Потсдамском оркестре группы Советских войск в ГДР. В тот же вечер Лёха отыграл танцы и стал полноправным членом группы. Уже на второй день зал был набит битком. Мы были приняты на работу и получали приличный процент от выручки. В зал, рассчитанный на 350 мест, набивалось до 900 человек. В раздевалке вешали по 2-3 пальто на одну вешалку. Начальство шло нам навстречу во всем. Поскольку мы часто репетировали допоздна, да и танцы заканчивали позже, чем положено, и не успевали на 6 автобус, который ходил только до 23-30, нам выделили несколько раскладушек, чтобы мы могли выспаться перед работой и учёбой. И только Лёха, который работал на заводе Свердлова с 7 утра, всегда уезжал ночевать домой.
Ещё в апреле 1971 года мы с Гамычем побывали на концерте ВИА "Весёлые ребята" в доме Офицеров. Там мы впервые увидели аппаратуру BEAG. Мы были поражены чистым мощным звуком. После концерта мы пообщались с оператором Веселых ребят, который показал нам аппаратуру и рассказал о её возможностях. С того времени мы решили во чтобы то ни стало приобрести такую аппаратуру.
Перед новым годом я позвонил Жене Латышеву и мы договорились о встрече, мы записали несколько песен, как Битлз в нашем переводе, так и свои, с которыми Гамыч отправился в Москву. Женя похвалил Битлз в нашем исполнении, но заметил, что в Москве есть сотни групп, которые делают каверы на известных исполнителей, а вот наши песни уникальны и могут открыть нам путь на большую сцену. Воспользовавшись моментом, Гамыч рассказал ему о нашем желании приобрести комплект BEAG. Оказалось, что BEAG продавался только концертным организациям за безналичный расчёт и с обязательным утверждением в республиканских министерствах культуры. Женя обещал показать наши песни Зыкиной и узнать, что можно сделать по приобретению аппаратуры. Он позвонил через несколько дней после нового года. Всё в порядке - сказал он. Во-первых, песни ей понравились (он показал ей только три самых лирических), а во-вторых, она согласилась помочь нам и подписала заявку на BEAG и её уже направили в министерство. Всё складывалось как нельзя лучше. В течение нескольких дней мы нашли покупателей на всю нашу аппаратуру и стали ждать. В первых числах февраля Гамыч с деньгами (сумма, сопоставимая со стоимостью автомобиля) отправился в Москву и уже через 2 дня я встречал его в Савино с ценным грузом, новеньким комплектом BEAG-100. Никакая самодельная аппаратура, даже лучшая, не могла сравниться с ним по звучанию, так как советские (кинаповские) динамики не выдавали нужный диапазон частот. На следующий день мы обмывали аппаратуру. На этот междусобойчик мы пригласили и Гошу Киприянова. В результате получился небольшой сейшн, который всем понравился. После этого Гоша стал заезжать к нам на репетиции.
Публика по достоинству оценила новое звучание. Мы больше не играли инструментальных композиций. В репертуаре появились каверы песен Monkeys, Deep Purple, Creedence, Beach Boys и несколько новых наших песен. Работа над каждой новой песней начиналась с того, что я наигрывал её Гамычу, он записывал текст и гармонию, мы вместе пропевали её и через несколько дней он показывал мне почти готовую аранжировку. Вместе мы доводили её до ума. На этом этапе подключались Лёша и Чадо, которые высказывали свои пожелания и после одной-двух репетиций песня выносилась на суд публики. Когда у нас выдавался свободный вечер, мы все вместе отправлялись куда-нибудь на танцы (чтобы быть в курсе).
В то время (начало 70-х годов) репертуар подавляющего большинства групп состоял из инструментальных композиций Shadows и Ventures, перепевок песен нескольких отечественных популярных ансамблей, таких как "Толстый Карлсон", "Для меня нет тебя прекрасней", "Клён", песен стран социалистического лагеря (в основном, польских), и всяческих братских республик, таких как "Червона Рута", "Водограй", "Хуторянка" и каверов на западные хиты, в основном выходившие на гибких пластинках фирмы "Мелодия". Во многих залах играли Smoke on the water (кто как мог) и почти везде - "Шизгару". Такой репертуар позволял добиваться популярности без особых интеллектуальных затрат. Хотя следует признать, что исполнение каверов известных песен (особенно западных исполнителей) способствовало расширению кругозора публики и популяризации запрещённых групп. Ансамблей, которые сами писали для себя песни, по всей стране были единицы. А в Перми их практически не было. Впрочем, исключения всё же были. Однажды, в одном из кафе Орджоникидзевского района, где выступала группа "Сюрприз", мы были очень удивлены, когда услышали в репертуаре 15-16 летних ребят несколько собственных песен. Позднее Витя Камашев, руководитель этой группы работал во многих известных московских коллективах.

Пермский Рок. Группа "Лесные братья". От рассвета до полудня. 1968-1973 гг. Часть 1, глава 3.

Весной мы успешно выступили на городском конкурсе художественной самодеятельности. На нём мы гордо именовались "Вокально-Инструментальный Ансамбль Судоремонтного Завода Памяти Ф. Э. Дзержинского". Там мы исполняли русскую народную песню "Красивая девчонка" и английскую народную песню "Теперь я верю" (в оригинале - And I Love Her). Ввиду болезни Лёвы Толстобокова, на этом конкурсе Гамыч играл на сольной гитаре, а на басу играл Гоша. Это был первый успешный опыт нашего сотрудничества на сцене.Это было прекрасное время. ДХС потерял нас из вида, а любители наших песен приезжали из разных городов области. К нам подходили ребята из Соликамска, Березников, Чусового, Лысьвы, не говоря уже о Краснокамске. Мы постоянно обновляли репертуар, включая в него всё новые и новые наши песни. Дважды мы с Гамычем (Лёва и Лёша работали и не имели возможности отлучиться из Перми даже на несколько дней) летали в Ригу. В пригороде Риги, в условиях жёсткой конспирации, мы выступали на сейшнах. Для этого местные ребята арендовали дом культуры, где поздно вечером собиралось десятка два групп (в основном, прибалтийских) и только проверенная публика. Группы были самого разного уровня. Нас поразило то, как они вели себя на сцене. Они постоянно были в движении, а в быстрых песнях умудрялись даже танцевать. Это очень отличало их от тех ВИА, которых показывало наше телевидение, музыканты которых были почти неподвижны во время исполнения. Пели по три-четыре песни, в основном, на английском, но мы обязательно пели хоть одну нашу песню и естественно, по-русски. Тогда мы подружились с басистом и барабанщиком, которые играли с нами, и позднее несколько раз обращались к ним, чтобы приобрести инструменты. Вдохновленные такими успехами, мы занялись организацией гастролей по городам области. В июне мы приехали на гастроли в Чернушку. Днем мы давали концерт, а вечером бал-концерт. То есть, вдоль стен в танцевальном зале ставились стулья, на которых сидели  те, кто хотел послушать. И на концертах, и на танцах в течение трёх дней была публика всех возрастов.
Нам полагалось 50% от сбора. Получалась очень приличная сумма. Но в этой бочке мёда была и ложка дёгтя. Местный комсомольский вожак вечером первого же дня потребовал, чтобы мы передали на нужды руководимой им комсомольской организации 10% от выручки. Спорить мы не стали, но и деньги отдавать не собирались. Жаль, что тогда не было диктофонов. Когда мы отъезжали от местного ДК, он осыпал нас проклятиями, и клялся перекрыть нам кислород. И сумел-таки исполнить своё обещание. Гастроли в Березники и в Соликамск пришлось отменить. Сдав сессию и успешно окончив четвёртый курс, Я, Гоша и Володя Ярошенко (клавишник группы "Рифы") отбыли на сборы в Чебаркуль. Осенью 1972 года, когда мы вернулись в Пермь со сборов, я узнал, что военкомат ведёт охоту на Гамыча. Но всё обошлось, и он получил белый билет. В начале октября мы открыли новый танцевальный сезон в клубе "Речник". Через пару недель нас навестил наш старый знакомый инструктор ДХС Тимур Шакиров. Сейчас я понимаю, что он к нам относился совсем неплохо. Он был в зале почти до конца танцев, а в итоге сообщил нам, что в первых числах ноября в клуб приедет высокая комиссия, которая прослушает нас на предмет соответствия исполняемых нами произведений потребностям советской молодёжи и решит нашу дальнейшую судьбу. На вопрос, как вы нас нашли, он ответил: Был сигнал от музыкантов, которые с нами сотрудничают и считают вашу музыку вредной. Это (и он назвал людей, которых мы знали, но даже предположить не могли, что они способны на такое). В начале ноября комиссия под руководством майора Карусова прослушала нашу программу и приняла решение: запретить музыкальную деятельность ансамбля, так как, во-первых, отсутствие клавишных и духовых инструментов не дает возможности раскрыть характер исполняемых произведений, а во-вторых, большинство исполняемых произведений написаны членами ансамбля, не имеющими специального музыкального образования. Не смотря на то, что не все члены комиссии поддержали это решение, например, член комиссии Сергей Аркадьевич Шихов, концертмейстер Пермского телевидения, счёл нашу музыку оригинальной, а исполнение - профессиональным, запрет вступил в силу. В то же время в деканат исторического факультета ПГУ, где я учился, пришло письмо, в котором руководству факультета предлагалось повнимательнее приглядеться к студенту Дезорцеву, который развращает молодежь города, исполняя чуждые песни. Олег Петрович Малис (зам. декана), зачитав мне это послание, с укором сказал: "Что же это вы, батенька, от нас своё творчество скрываете? Нехорошо получается…". С тех пор на студенческой весне честь факультета отстаивали "Рифы", а мы обслуживали университетские междусобойчики. К чести руководства факультета могу сказать, что оно сумело защитить меня от идиотских обвинений. Директор клуба Свердлов не хотел резать курицу, несущую золотые яйца и пытался игнорировать решение комиссии, но был вызван в горком партии, где его уведомили, что невыполнение решения комиссии может стоить ему партбилета. Это было серьёзно. Мы вновь занялись поисками пристанища. Перед нами были закрыты двери всех дворцов и клубов города, но мы не сдавались. И выход был найден. Построенный в 1971 году ДК Бумажник на ДМЗ ещё не попал в поле зрения ДХС. И 20 ноября 1972 года "Лесные братья" открыли танцевальный сезон под громким названием "ВИА ДК "Бумажник"".
В том, что нам часто (не по своей воле) приходилось менять пристанище, было много минусов, но были и неоспоримые плюсы. Нам надо было каждый раз доказывать свою состоятельность, конкурируя с другими группами. Мы всё время делали что-то новое, чтобы удивить публику. Другим группам было легче. "Рифы", к примеру, несколько лет подряд, работая зимой во дворце Ленина, а летом - на танцах в саду Свердлова (ныне - Райский сад) пользовались непререкаемым авторитетом у мотовилихинской публики и могли позволить себе почивать на лаврах. Как-то Гоша попросил меня сделать несколько русских текстов на песни группы Monkeys для "Рифов". Я сделал, но "Рифы" их так и не использовали...
Публика нас приняла прекрасно, но вновь возникла проблема с соло-гитаристом. Ещё осенью 1970 года (когда мы играли в клубе Орджоникидзе), Лёва Толстобоков, работавший тогда в цехе завода Ленина на Балмошной рубщиком арматуры, получил на работе травму глаза. Ему сделали операцию, но зрение восстановилось не до конца. Именно поэтому с тех пор он почти всегда носил тёмные очки. Снова проблема со зрением возникла у него осенью 1972 года. В течение почти двух месяцев его заменял Гена Шейнин, хороший гитарист, который запечатлён на многих фотографиях "Лесных братьев" того времени. Именно тогда мы начали обкатывать концертную программу, преимущественно состоявшую из своих песен. Для этого, по примеру Прибалтики, под видом ночной репетиции, мы давали концерты на сцене клуба Речников для нескольких десятков самых преданных поклонников. Мы учились непринуждённо вести себя на сцене и выступали с полной отдачей.

Ночной концерт в клубе Речников, осень 1972 г.
Думаю, что те, кто бывал на этих нечастых концертах, с удовольствием вспоминают о них до сих пор. В конце зимы 1973 года Лёва вновь "заболел". Это произошло после того, как мы ему сообщили о том, что Женя Латышев, с которым мы очень подружились, предложил нам подготовить и записать демонстрационный магнитоальбом своих песен, который помог бы нашему коллективу выйти на профессиональную сцену в одном из городов Центральной России, так как для работы в самой Москве требовалась московская прописка, однако отъезд из Перми в планы Лёвы не входил. Пределом его мечтаний была игра в каком-нибудь пермском кабаке. Работу в ресторане нам предлагали не раз, но у нас были совсем другие планы. Заменить "заболевшего" Лёву мы пригласили замечательного гайвинского гитариста, Васю Шубина, который, несмотря на свой возраст (а тогда ему было лет 16), снискал себе славу пермского Джимми Хендрикса. Вася схватывал всё налету, его манера игры придавала группе новый драйв, и те две недели, когда мы работали вместе, я вспоминаю с удовольствием.
Ещё осенью 1972 года Гоша между делом сообщил мне о предстоящем распаде группы "Рифы" и спросил о наших планах на будущее. Я сказал ему по секрету, что мы не собираемся завязывать с музыкой. С тех пор он частенько бывал у нас на репетициях. Тогда я не предал этому особого значения, но в конце зимы он продолжил этот разговор, сказав, что роспуск группы - вопрос решённый, так как группа создавалась на период обучения её участников. Ни Володя Ярошенко, ни Фурманский с Васёвым не планировали заниматься музыкой после окончания ВУЗов. В отличие от них, Гоша не представлял себе жизнь без музыки. В начале марта Гоша приехал к нам на репетицию, где было решено, что после роспуска Рифов (с лета 1973 года), Гоша станет басистом "Лесных братьев". С середины марта соло-гитаристом группы стал Володя Грицев - не очень известный, но вполне техничный гитарист из Закамска, к тому же, прилично игравший на губной гармошке. Работая в ДК Бумажник, мы близко познакомились с самобытным пермским поэтом Николаем Антаковым, на тексты которого было написано несколько наших песен (Песня Русская, Конница и другие). К этому времени Гамыч уже пишет собственную музыку. Его "Рабочая песня" и "Сторонушка" сразу же входят в нашу концертную программу. Вспоминая это время, удивляюсь, как нам удавалось совмещать успешную учебу, почти ежедневные репетиции, танцы, концерты, написание новых песен, общение с девчонками и друзьями! Однако, в марте лафа кончилась. Цепкая рука майора Карусова дотянулась до Голованово. На этот раз мы подготовились к прослушиванию, как никогда. Мы пригласили клавишника (Пашу Флягина).

Лесные братья, весна 1973 г.
Также мы включили в состав наших друзей из музыкального училища - трамбониста и двоих трубачей. С ними мы сделали несколько известных инструментальных композиций. Жена одного из трубачей, выпускница музыкального училища (имя, к сожалению, не помню) исполняла несколько незатасканных, но очень известных шлягеров. В завершении нашей программы мы задействовали всю "банду" для исполнения нескольких наших лучших песен. Аттестация проходила в ДК Пушкина на ПДК. Прослушав наше выступление, высокая комиссия огласила приговор, который состоял из двух пунктов.
1) Учитывая высокий профессионализм и правильный подбор инструментального репертуара и песен советских композиторов, ДХС считает возможным тарифицировать ансамбль ДК Бумажник с последующим созданием на его базе образцового коллектива с перспективой работы на центральных танцплощадках города.
2) Поскольку отсутствие музыкального и композиторского образования не позволяет С. Гамову и С. Дезорцеву писать песни, представляющие какую-либо художественную ценность, а их вокальные данные и степень владения инструментом не соответствуют критериям, разработанным домом художественной самодеятельности, признать Гамова и Дезорцева профнепригодными и запретить им публичные выступления в учреждениях культуры г. Перми.
Это был абзац. В апреле В. Грицева забрали в армию. Перед этим мы успели сделать демо-версию нескольких наших песен. Так как выступать на танцах мы не могли, директрисе дворца мы порекомендовали взять Васю Шубина и его команду.
В июне у нас началась заключительная сессия и сдача диплома.
В последних числах июня, успешно защитив дипломные работы, я и Гоша получили направления на работу. Я - в Чернушку, а Гоша - в Кылысово. Однако, мы решили по другому. Несмотря на то, что играть на танцах нам было запрещено, мы продолжали репетировать в ДК Бумажник, обновив нашу танцевальную программу и сделав концертную, состоявшую из 25 своих песен. Времени у нас было предостаточно. В это время Гоша раскрылся как композитор и певец. Песня "Раннею весною" в его исполнении органично вошла в наш репертуар. В середине лета директор клуба "Речник" Свердлов предложил нам поучаствовать в круизе по Каме на теплоходе "Агитатор". Несколько дней мы плавали по Каме, причаливая к пристаням и самоходным баржам "Река-море" и выступая перед их экипажами. Кроме нас там был баянист и женский вокальный ансамбль. Когда "гастроли" закончились, Свердлов предложил нам поработать на летней танцевальной площадке клуба речников, объяснив это тем, что музыканты, которые там играют, не собирают достаточно публики. На наш вопрос, не боится ли он брать на работу запрещённую группу, он философски ответил: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Правда, за риск он вдвое уменьшил процент, который мы получали с выступлений. Ещё в начале июля я связался с Латышевым, который поздравил меня с окончанием университета и предложил сделать качественную демо-версию лучших наших песен и несколько игровых фотографий (теперь бы это назвали "портфолио"). В сентябре 1973 года мы (я, Гамыч, Гоша и Лёха) записали на сцене зрительного зала клуба речников 13 наших лучших песен и пригласили фотографа, который сделал несколько фотографий. Надо сказать, что с приходом в группу Гоши, Гамыч стал играть на соло-гитаре, и брал бас-гитару только тогда, когда Гоша садился за фоно или играл на скрипке. Сразу после этого я увёз подготовленные материалы в Москву (к большому сожалению, мы не скопировали эту аудиозапись, а негативы фотографий, которые хранились у Гамыча, впоследствии куда-то исчезли). Продолжая играть на танцах, мы с нетерпением ждали ответа. Это было прекрасное время. Группа работала как единый организм. Несмотря на то, что людей запускали намного больше, чем вмещал зал, часть оставалась на улице. Сохранившиеся записи некоторых песен, сделанных на танцах в то время, несмотря на качество, дают представление о том, как и что мы играли тогда. В ожидании ответа из Москвы, Гоша предложил зайти в Пермскую Филармонию, а вдруг они нас возьмут? Однако, там нам ответили, что для работы на профессиональной сцене необходимо иметь музыкальное образование и залитовать (зарегистрировать) исполняемые песни в ВОАП. Слушать нашу музыку, естественно, никто не стал. Зато нам дали "полезный" совет - продолжать заниматься в самодеятельности. Круг замкнулся. Пословица "Где родился, там и пригодился" в отношении нас не сработала. Но чудо всё-таки произошло. В 20-ых числах октября пришёл ответ из Москвы. Женя сообщил нам, что, послушав нашу программу и посмотрев фотографии, Людмила Георгиевна готова не только предоставить зал для репетиций и помещение для хранения аппаратуры, но и помочь нам в продвижении наших песен, причём выехать надо было чем быстрей, тем лучше, так как в ноябре Людмила Георгиевна и оркестр уезжали на гастроли в ФРГ.

Реклама гастролей Л. Зыкиной и оркестра "Московская Балалайка" в США.
Мы были уверены, что сможем выехать буквально через 4-5 дней. Однако, всё оказалось не так просто. У Лёши, который работал на заводе Свердлова и имел предварительную договорённость с начальством, которое обещало подписать заявление об увольнении по собственному желанию и отпустить его без двухнедельной отработки, возникли проблемы. Начальник цеха, в котором он работал, заявил, что внезапно возникшая производственная необходимость не позволяет им уволить его раньше конца ноября. Гамыч полетел в столицу, где объяснил ситуацию и договорился о том, что мы приедем в Москву в первой декаде декабря. Мы продолжали играть на танцах, много репетировали, сшили сценические костюмы и жёсткие чехлы для всей аппаратуры. В конце ноября Лёха всё-таки добился своего и его заявление было подписано. Мы отметили это событие и купили билеты до Москвы. Это было крайне своевременно, так как до ДХС дошли слухи о том, что мы не прекратили свою "подрывную" деятельность. Инструктор Шакиров приватно уведомил меня о том, что в середине декабря готовится внезапная проверка клуба "Речник". Я передал его слова директору клуба Свердлову, чтобы он нашёл нам замену. 16 декабря мы с подъёмом отыграли последние танцы.
Лесные братья
На прощание мы выпили на посошок с работниками клуба, и утром в понедельник я, Гоша и Гамыч (Лёха бегал с обходным листом) увезли всю нашу аппаратуру на Пермь-2 и сдали в багаж. На следующий день нам предстояло отправиться в Москву, где нас ждала незнакомая, но такая интересная жизнь!
Конец первой части.
© Сергей Дезорцев, 2017 г. При использовании любых материалов ссылка на источник обязательна.

Пермский Рок. Группа "Лесные братья". От полудня до заката. 1973-1976 гг. Часть 2, глава 1.


группа «Лесные братья», конец 1973 г. (реконструкция 2018 года)
Сдав багаж, мы разъехались по домам, чтобы собрать вещи и провести этот день с родными. Часов в 7 вечера я позвонил Гоше (только у меня и у него были домашние телефоны), чтобы узнать, как у него дела. Он ответил, что уже собрался и в 8 утра будет ждать нас на Перми-2, и поинтересовался у меня, собрался ли Гамыч и звонил ли мне Лёха. В этот момент в дверь позвонили. Это был Гамыч. Он сказал, что готов к завтрашнему отъезду, о чём я тут же сообщил Гоше. Какое-то время мы с Гамычем сидели у меня, ожидая Лёшиного звонка. Но телефон молчал и Гамыч предложил самим съездить к Алексею, чтобы узнать, что и как. Он с женой, тёщей и маленьким сыном жил в новой квартире в Индустриальном районе. Примерно через час мы уже звонили в его дверь. Нам долго не открывали. Потом вышла его жена Августа и заявила, что Лёша не поедет. Это было как обухом по голове. Мы сказали, что хотим поговорить с ним самим. Через две-три минуты к нам вышел Лёха. Он был как в воду опущенный, и пояснил, что у него внезапно тяжело заболел ребёнок. Что приходил врач, который категорически запретил ему куда-либо уезжать, так как вопрос идёт о жизни и смерти. Мы знали, как он относится к своему сыну и очень сочувствовали ему. Лёша просил не искать ему замену (но нам бы это и в голову не пришло), и обещал, как только ребёнок поправится, приехать к нам в Москву. На этом мы расстались. Это серьёзно нарушало наши планы. Мы ехали в Москву втроём.
     Утром 19 декабря наш поезд прибыл в столицу. На вокзале нас встречал Женя. Он подогнал автобус, мы получили багаж и отвезли его в клуб, где базировался оркестр Людмилы Зыкиной. Мы рассказали Жене, почему не смог приехать Лёша. Он выразил надежду на скорое выздоровление ребёнка, и сказал, что на первых парах нас выручит барабанщик Людмилы Зыкиной, которого все звали "Стейтс". Мы вздохнули с облегчением и пошли искать жильё. У вокзала к нам подошла женщина и пояснила, что получила новую квартиру, а её домик в посёлке около кладбища пустует. Там был газовый баллон, колонка в 50 метрах и какое-то количество дров. Мы заплатили ей вперёд за 20 дней. Уже на следующий день мы начали репетировать в клубе. Репетировали мы примерно с 12 часов три-четыре часа (потом начиналась репетиция оркестра). В том же клубе базировался ансамбль популярного в то время певца Владимира Макарова, который оказался приветливым и общительным человеком. Вечерами мы ходили на концерты разных ансамблей и ездили на главпочтамт, откуда я звонил домой узнать, не приходил ли Лёша Селиванов. Но новостей не было. Иногда вечером нас приглашал к себе Женя. У него на кухне, за рюмочкой Колгановой настойки, мы знакомились с интересными людьми. Однажды на огонёк зашёл Павел Слободкин, а в другой раз – Александр Колпашников, замечательный ленинградский музыкант, с которым много лет после этой встречи я поддерживал дружеские отношения. Но об этом как-нибудь позже.
В середине 20-х чисел декабря Женя сказал нам, что завтра в клубе состоится шефский концерт, где будем участвовать мы, ансамбль «Московская Балалайка» и сама Людмила Георгиевна. В тот же день она побывала у нас на репетиции и, послушав несколько песен, подошла к нам, спросила, как дела, как настроение, и готовы ли мы к завтрашнему концерту. Мы поблагодарили её, закончили репетицию и отправились домой. Вечером на следующий день состоялся шефский концерт. Зал, вмещавший человек 300, был набит битком. Мы поставили свою аппаратуру и отстроили её. Начали концерт солисты ансамбля, балалайка и баян, дуэт баянистов, потом объявили нас. Мы планировали спеть три-четыре лирических песни, но приняли нас очень хорошо, и мы сыграли ещё парочку более заводных. Нас очень выручил Стейтс. Звук был прекрасный, и мы были довольны своим выступлением. Потом, после небольшого перерыва ансамбль «Московская балалайка» сыграл несколько инструментальных обработок народных песен, и завершила концерт Людмила Зыкина. Она спела три песни, и каждую из них публика принимала на ура. После концерта она поблагодарила публику, откланялась и ушла. На следующий день Женя сказал, что всё прошло неплохо, и до Нового года нам предстоит ещё один шефский концерт на выезде. На репетициях мы распевались, занимались вокалом, и вечером 28 или 29 числа поехали на концерт. Это был огромный зал, принадлежавший одному из московских заводов. Большая красиво оформленная сцена. На этот раз работали на аппаратуре Людмилы Зыкиной. Звук был просто супер.

Москва, декабрь 1973 г.
Когда мы отработали блок из пяти песен, закончив его «Песней Русской», и уже откланивались, неожиданно на сцену вышла Людмила Георгиевна, и, показав на нас рукой, сказала что-то вроде того, что «своим выступлением эти ребята доказывают, что наша молодёжь чувствует душу русской песни, что все эти песни написаны самими ребятами, что поём мы их просто, искренне и очень по-своему, и что несмотря на то, что нам предстоит ещё многому научиться, у нас есть хорошие перспективы». После концерта, который закончился выступлением самой Зыкиной, мы были в приподнятом настроении, но даже не предполагали, на сколько необычно то, что она о нас сказала.
На следующей репетиции Женя Латышев задумчиво сказал: «Это просто удивительно. Зыкина – весьма жёсткий и критичный человек и комплиментами не разбрасывается. Не знаю, что на неё нашло, но это первый случай, когда она публично похвалила никому не известный коллектив, который поёт никому не известные песни, имеющие весьма отдалённое отношение к фольклору».
Всю первую декаду января мы продолжали репетировать, отрабатывая концертную программу. Гамыч вполне освоил соло-гитару, и нас беспокоило только отсутствие вестей от Лёхи (он должен был позвонить или зайти к моим родителям). В начале второй декады я полетел в Пермь, чтобы выяснить, как там обстоят дела. Оказавшись в Перми, я сразу же отправился к нему домой. Его жена сказала, что ребёнок по-прежнему тяжело болен, а Алексей работает во вторую смену. Я сказал, что могу зайти поздно вечером, но она сказала, что он будет ночевать у матери на Революции 3а. Поздно вечером я был там, но мать сказала, что она его уже несколько дней не видела и не знает, где он.
На следующий день я снова отправился к Лёхе. Августа сказала, что он, видимо, где-то загулял. Я оставил записку и сказал, что завтра вечером уезжаю. На следующий день я снова заехал к Лёхе. Августа сказала, что он прочитал мою записку, и просил передать, что на встречу со мной у него нет времени, что он завязал с музыкой и посоветовал нам найти другого барабанщика. После этого она выразила надежду, что я больше не буду их беспокоить. Такого от Лёхи я не ожидал и был просто потрясён.
Пришлось задержаться в Перми ещё на сутки. Уже на следующий день я нашёл барабанщика, который попросил неделю на то, чтобы найти себе замену, так как работал в кабаке. Ещё через день я был в Москве, где рассказал ребятам о том, что произошло. Гоша и Гамыч долго не могли поверить, что Лёша мог так поступить. На душе было погано. Мы продолжали работать над концертной программой. Несколько раз на репетиции приходила Людмила Георгиевна. Она слушала нас и иногда что-то советовала и делала замечания. Например, почему мы используем только гитары. Тогда Гоша сел за фоно, Гамыч взял бас-гитару, и мы спели песню «Моя любовь к тебе». Вопрос был снят, но, по её мнению, использование русских народных инструментов сделало бы нашу музыку интереснее. Однако, мы остались при своём мнении. Однажды она подозвала нас и спросила, кто является нашим «маяком» в музыке. Мы ответили «Битлз». Подумав, она сказала: «Битлз – это очень талантливые, удачливые, но в первую очередь трудолюбивые ребята. Но копия всегда хуже оригинала. Вы пишете очень неплохие песни (она посмотрела на нас с Гамычем, так как была уверена, что все песни мы пишем вдвоём, тогда существовало немало тандемов, писавших песни (Леннон-Маккартни, Джаггер-Ричард) и мы равнялись на них) и у вас очень своеобразные голоса. А у Серёжи просто уникальный (и она посмотрела на Гамыча)». (Лучше бы она этого не говорила, потому что позднее эта оценка сыграла с ним злую шутку). «Вам нужно очень много работать, вам ещё не хватает мастерства, но с этим Женя поможет. Ваше будущее в ваших руках». Женя сообщил, что нас ждут в нескольких филармониях. В первую очередь, во Владимире, где до этого работала его группа «Серебряные гитары». Почти каждый вечер мы ходили на главпочтамт, откуда звонили в Пермь домой и друзьям. После одного из таких звонков исчез Гоша вместе с гитарой. Как оказалось, ему сообщили, что его подругу видят на танцах с другим. Несмотря на то, что они перед этим расстались, Гоша поехал выяснять отношения. Мы позвонили ему домой, но трубку взяла его младшая сестра, которая сказала, что он у Гали. Такой же ответ мы услышали и на следующий день. Мне снова пришлось ехать в Пермь. Приехав, я пошёл к Гоше домой. Дверь открыла его мама, которую я хорошо знал (она преподавала нам русский язык и литературу). Она пригласила меня зайти, и сказала, что Игорь совсем потерял голову, и, пойдя в отдел народного образования, попросил отправить его в Кыласово. И уехал туда вместе с Галей. Позднее, когда мы с Гошей снова стали работать вместе, он не раз говорил, что это было затмение, и даже через 30 с лишним лет не избавился от чувства вины за то, что тогда произошло. В тот же день мне позвонил Гамыч. Я описал ему ситуацию, и мы решили искать замену Гоше. Гамыч сказал: найди соло-гитариста. Так будет проще. Я обзвонил знакомых музыкантов, и мне посоветовали зайти в «Горный хрусталь», там работает очень хороший гитарист с Гайвы. Вечером я отправился в кабак, где в первый раз услышал Валеру Иванцова. Мне понравилась его игра, мы переговорили, и уже через пару дней я, Валера и барабанщик были в Москве. Срок проживания в избушке на кладбище закончился, и мы все четверо стали жить у моей сестры в посёлке Лесном (почти час от Москвы на электричке). Это была однокомнатная квартира, где жила моя сестра с мужем и ребёнком. Мы спали на кухне все вчетвером. Зыкина с ансамблем в это время были на гастролях. За время их отсутствия (дней 10-12) мы сделали программу, и когда Женя вернулся, показали её ему. Он сделал несколько замечаний, но программа в принципе была готова. Поступок Игоря его удивил и очень расстроил. Я сказал ему, что у Гоши это скоро пройдёт.
Мы попросили поскорей отправить нас на работу. «Это не проблема» - сказал он. - «Проблема в том, что вы не сможете получить отделение и работать дальше одни, за что мы так долго бились». Через день-два на репетиции у нас побывал представитель Калужской филармонии. По ходу Евгений что-то объяснял ему, а ещё через пару дней Женя сказал: на днях за вами придёт машина, вы теперь «Лейся, песня». Перед самым отъездом, когда мы уже собирали аппаратуру после последней репетиции, к нам зашла Людмила Георгиевна. Она пожелала нам удачи, обещала помочь, если будут проблемы, и выразила надежду, что мы будем продолжать писать песни. Мы от души поблагодарили её за всё, что она для нас сделала, и задали единственный волнующий нас вопрос: «А что, если нам будут предлагать исполнять песни других авторов?». Она улыбнулась и сказала: «А вы скажите, что не умеете». Мы с Гамычем хорошо запомнили эти слова.
В первых числах февраля мы приехали в Калугу. Там нас ждали. В составе «Лейся, песни» кроме нас были в основном москвичи. Прослушав нашу программу, руководство филармонии сделало нам два предложения: первое – так как наши песни не были залитованы в ВОАП, заменить их песнями советских композиторов, на что мы с Гамычем ответили словами Зыкиной. Надо сказать, что в то время (1974 год) залитовать песни, не имея композиторского образования, было практически невозможно. Но мы верили в чудо. А во-вторых, нам предложили аккомпанировать солистам. На это мы с Гамычем тоже ответили отказом, хотя за это полагалась доплата к ставке. Валера и барабанщик согласились. Таким образом, музыкальный коллектив состоял из меня, Гамыча, барабанщика, соло-гитариста, клавишника, ещё одного басиста, трубача, танцоров и двух солистов-вокалистов. Кстати, вёл программу известный конферансье Владимир Прудников, когда-то работавший с Марком Бернесом. Буквально на следующий день мы позвонили Жене и сообщили о проблеме, возникшей из-за необходимости литования наших песен. Женя выслушал нас, сказал: «Будем порешать» и попросил позвонить через пару дней. И действительно, уже через день нас пригласил директор филармонии и предложил принести клавиры наших песен, так как руководство филармонии готово решить вопрос с ВОАП. Мы сразу поняли, что не зря верили в чудо. Вечером мы позвонили Жене и поблагодарили его, на что он ответил, что обязательно передаст нашу благодарность по назначению. Пару ближайших ночей Гамыч посвятил созданию клавиров (то есть, записал на ноты 10 наших песен). Процесс был запущен. Оставалось ждать решения Обллита.
В последних числах февраля мы отыграли несколько концертов, тогда же мы узнали, что наши песни залитованы, и мы на законном основании можем исполнять их публично. По этому поводу мы устроили междусобойчик, на котором поближе познакомились со всеми участниками коллектива в неформальной обстановке. К тому же, мы получили от филармонии небольшой гонорар, который нам очень пригодился. В начале марта мы сдали программу, получили тарификацию и начали гастроли по городам Калужской и Московской областей. Концертов было очень много. Это нас радовало, так как наши ставки были очень небольшими. Обычно, когда в день было по два концерта, мы перед отъездом (а это было часа в три-четыре дня), заказывали в ресторане гостиницы ужин, чтобы приехав (часто это было уже близко к полуночи), не ложиться спать голодными. Запомнился один эпизод: вернувшись в гостиницу, мы подошли к дверям ресторана, где заказали ужин, но нам отказали без объяснения причин. Почти весь коллектив разошёлся, но мы (я, Гамыч и Валера) стали настаивать. На шум подошёл Юрий Гуляев, очень известный в то время певец (именно в честь него местное начальство с жёнами давало приём). Когда он узнал, в чём дело, то велел пустить нас. Мы сели за столик в углу, в зале был приглушен свет, на сцене что-то тихо играли местные музыканты. За столом, где сидел Гуляев, было человек 10-12. Они начали аплодировать и попросили его спеть. Он спел две или три известных песни (он был со своим аккомпаниатором). Через какое-то время, когда нам принесли еду, он подошёл к нам и спросил, всё ли у нас в порядке. Мы поблагодарили его и начали есть. Через пару минут подошла официантка и поставила на стол бутылку водки и рюмки. Следом за ней подошёл и Юрий Гуляев. Выпив с нами, он спросил, как нам звучание. Мы похвалили его песни и голос (пел он действительно здорово), и он спросил нас о нашем репертуаре. Мы сказали, что поём свои песни. Он попросил нас спеть что-нибудь. Естественно, мы согласились. Вернувшись к своему столу, он предложил сидевшим за ним послушать, что поёт молодёжь. Мы взяли инструменты у местных ребят и спели пару наших лирических песен. Гуляев начал хлопать, а за ним и все остальные. Мы вернулись к своему столику. Ещё через несколько минут он снова подошёл к нам, похвалил наши песни и манеру исполнения, пожал руки и пожелал удачи. Эта встреча ещё раз убедила меня в том, что талантливые люди, даже поднявшись на самую вершину популярности, остаются нормальными людьми.
Однажды, перед 8 марта, позвонил Женя. Он спросил, какие у нас планы на 8 и 9 марта. Мы ответили, что 8 марта днём мы даём праздничный концерт для женщин в зале Калужской филармонии. Он спросил нас, в курсе ли мы, что вечером 8 и 9 марта у нас выступает ансамбль «Грешники» из Югославии. Мы ответили, что ансамбль из Югославии действительно выступает, но называется он «Голубые звёзды». Это одно и то же – засмеялся он и сказал, чтобы мы хорошо выступили, так как он приедет смотреть наш концерт. Концерт 8 марта мы отыграли в полную силу, а после него Женя познакомил нас с югославским продюсером. Оказалось, что югослав, который привёз в СССР группу «Грешники», был в гостях в его московской квартире, и слышал наши демонстрационные записи и видел фотографии, которые мы посылали, прежде чем поехать в Москву, и захотел увидеть нас живьём. Он спросил нас, почему мы выступаем в другом составе. Мы объяснили ему, и тогда он предложил нам подумать над тем, чтобы в будущем заключить контракт на гастроли в Югославии, возможно, с выездом в соседние страны. Он обещал организовать нам запись сингла в Югославии. У нас это было просто невозможно. Ещё он сказал, что ему понравился наши фото и звучание на демо-записи в оригинальном составе, т. е. Гамыч, Лёха, я и Гоша. Его предложение могло показаться фантастическим, но мы уже знали, что хорошее отношение Людмилы Георгиевны дорогого стоит. Мы обещали подумать. Уезжая, Женя сказал, как бы в шутку: «То ли ещё будет!». На следующий день после концерта «Грешников» мы вместе выпивали в номере гостиницы, они оказались очень неплохими ребятами и мы быстро нашли общий язык.
Группа «Грешники», Югославия, 1974 г.
Кстати, у них была отличная аппаратура: комбики Vox AC30, как у битлов и мощный Dynacord на голосах. На следующий день наш гастрольный тур продолжился.
Последующие месяцы мы работали в Калужской и Московской областях, давая по два, а иногда и по три концерта в день. В Москву мы смогли вырваться только в начале июля. Женя, который жил в однокомнатной квартире в высотке на Котельнической набережной (там же жила и Зыкина), сообщил нам, что в ближайшее время получит новую двухкомнатную квартиру, и шутя пригласил на новоселье. Кроме того, уже в июле ансамбль Зыкиной уезжал на длительные зарубежные гастроли.
Мы договорились, что, если будет что-то важное, он напишет на адрес Калужской филармонии. Однажды, в конце июля, когда «Лейся, песня» готовилась к первым большим гастролям, Владимир Прудников, который был директором коллектива, отозвал нас с Гамычем в сторону и с укором сказал: «Почему же вы меня не предупредили, что собираетесь уходить из коллектива?», «С чего Вы это взяли?» - ответили мы вопросом на вопрос. «Коля (это был солист) сказал, что у него есть письмо, предназначенное вам, где написано, что в ближайшее время вы должны начать работу в другом коллективе». Мы сказали, что в первый раз об этом слышим. И поспешили в гостиницу. Зайдя в номер к Николаю, мы увидели, что он лежит в отключке, а на столе стоит пустая бутылка водки (у него была привычка пить в одиночку). На тумбочке мы действительно нашли письмо, адресованное нам. В письме из Гамбурга Женя сообщал нам, что гастроли проходят удачно, а главное, что есть немецкий продюсер, который, посмотрев наши демо-фотографии и послушав песни, изъявил желание заключить с нами контракт и организовать наши гастроли в Германии. Подробности он обещал сообщить при встрече по возвращению в Москву. При этом он особо подчеркнул, что очень важно, чтобы мы восстановили первоначальный состав, то есть Лёша, Гоша, Гамыч и я. Никакого конкретного срока в письме указано не было. Мы изъяли это письмо вместе с конвертом, а на следующий день, когда нас вызвали к директору филармонии, предложили пригласить Колю и попросить его показать письмо. Войдя в кабинет к директору, помятый Николай начал пересказывать содержимое письма, прибавляя несуществующие подробности, как будто бы уже через несколько дней нас ждут в Германии и контракт уже заключён. Мы предложили ему показать письмо, на что он ответил, что оно исчезло. Вот тут-то я и втёр ему в пятак. Конечно, этого не надо было делать, но я всё-таки втёр. После этого мы написали заявление об уходе, и, доработав несколько дней (до 9 августа) мы уволились. В тот же день мы с Гамычем без труда продали аппаратуру и отправились домой налегке. К тому времени Женя, находившийся на гастролях, уже переехал на новую квартиру, где у него ещё не было телефона, адреса мы не знали. Вернувшись домой, мы стали ждать звонка от Жени.

Читать продолжение (глава 2)

Пермский Рок. Группа "Лесные братья". От полудня до заката. 1973-1976 гг. Часть 2, глава 2.

Через пару дней в «Огороде» мы встретили Юру Бабкина, нашего приятеля и друга Лёши. Он сказал нам, что Лёшка уволился с завода и работает грузчиком в магазине «Природа». На следующий день Юра организовал встречу с Лёхой. При встрече Лёха рассказал нам о том, что происходило после нашего отъезда. Первых полтора-два месяца Лёха верил, что ребёнок действительно тяжело болен, но потом, когда его жена решила, что мы больше не появимся, кажется, во время его Дня рождения, когда за столом сидели его отец, мать, тёща и другие родственники, Августа объявила, что ребёнок был абсолютно здоров, и что они (жена, мать и тёща Лёхи) уговорили врача сказать, что ребёнок болен. К тому же, именно по просьбе Августы Лёху не увольняли с работы. Лёха был потрясён. «Как вы могли?» - сказал он. «Чтобы выбить из тебя дурь, мы ещё и не такое можем!» - со смехом сказала Лёхина мать. «Твоё дело – обеспечивать семью, а музыка – это блажь, пусть ей занимаются неженатые». Ни забыть это, ни простить Лёшка не смог. Через некоторое время он уволился с завода, где получал очень много, и устроился грузчиком на 80 рублей.
Лёха был готов начать работать хоть сейчас, но у нас не было аппаратуры и связи с Женей. Да и просить у него ещё один комплект аппаратуры было бы просто хамством. Тогда я позвонил в Ригу. Ребята, с которыми мы выступали на сейшнах, пообещали мне достать BEAG, но только после нового года, так как лимит на 1974 год был исчерпан. Надо было ждать. Гамыч предложил мне поиграть в кабаке с Опутиным (бывшим гитаристом Гулливеров). Так как у меня не было никакого желания играть с Опутиным (он уже в то время пил, не просыхая), я отказался. Они какое-то время поиграли в кабаке, но вскоре их попёрли за пьянку. До сентября Гамыч иногда заходил ко мне, а потом пропал. В конце осени кто-то из знакомых сказал мне, что Гамыч вместе с Опутиным ходит по барам, показывает какую-то телеграмму и утверждает, что вот-вот уедет за границу на гастроли. Я несколько раз не смог застать его дома, а когда застал, он был с похмелья, но всё-таки показал мне ту самую телеграмму. Это был вызов в Москву на 1 октября. Кроме того, ещё в сентябре он получил письмо от Жени, в котором он писал, что мы должны прибыть в Москву к началу октября. Там в течение месяца должен был пройти репетиционный период для подготовки концертной программы для зарубежных гастролей. Зыкина обещала предоставить нам помещение и время для репетиций. Дрессировать нас должны были Женя и продюсер из Германии. Результатом этой работы была бы сдача программы и подписание контракта. В письме также был указан новый адрес Жени и просьба сообщить мой новый телефон. Была ещё одна телеграмма, в которой Женя задавал вопрос: «Почему не отвечаете? Обязательно сообщите, что происходит!». Вызов должен был получить я, но Женя не знал моего адреса, так как мы с ним общались по телефону, но в конце лета у меня поменялся номер домашнего телефона с 36 на 48 станцию. И поэтому Женя выслал телеграмму на Гамыча, адрес которого он знал. Поскольку Гамыч постоянно пил, он не удосужился сообщить мне о вызове в Москву и письме Латышева. Я тряс Гамыча как грушу, объясняя ему, что он наделал. Он поклялся, что бросит пить, и тут же… пригласил меня на свадьбу. Я не стал связываться с Женей, потому что мне было нечего ему сказать… После нового года мне позвонили ребята из Риги и сказали, что в конце февраля я смогу получить BEAG. С этой вестью я отправился к Гамычу. Надо было, чтобы он добавил денег на сольный комплект BEAG. Гамыч тянул с ответом целый месяц, а в середине февраля сказал, что денег у него уже нет. Пришлось выкручиваться одному. К счастью, мне удалось набрать на комплект BEAG. 20 февраля 1975 года я уехал в Ригу. Вернувшись с аппаратурой 26 февраля, я узнал, что Лёшу уже похоронили. Это был страшный удар. Гамыч снова запил, а у меня началась депрессия. Спасала музыка. Тогда я написал несколько десятков песен, в большинстве своём грустных…
Однажды (дело было в апреле) мне позвонил Гоша и предложил встретиться во дворце Ленина. Придя на встречу, я увидел Гошу и Александра Оранжа (далее – Оранж), которого я знал по группе «Рифы», а также познакомился с Володей Важениным и Лёвой Ширманом. Они создали концертный ансамбль на базе ДК Ленина. Мне предложили поучаствовать в проекте. Как раз в этот день у них был выездной концерт, и я поехал посмотреть, как они работают. Играли они очень хорошо, но репертуар из шлягеров ВИА меня не воодушевил (я знал, что на танцах это не прокатит), о чём я честно им сказал. Я готов был принять участие в проекте только при условии полной смены репертуара. Они обещали подумать. С тем мы и расстались.
Буквально через пару недель телефон вновь зазвонил. Незнакомый хрипловатый голос спросил: «Это Цезарь?». Я ответил: «Для кого Цезарь, а для кого и нет». «Извини, я имени не знаю» - сказал он. «Меня зовут Анатолий, я музыкант, и хотел бы переговорить по поводу сотрудничества. Мы можем встретиться?». «Приходи» - сказал я. Через час в мою дверь позвонили. Открыв дверь, я увидел невысокого коренастого парня с бутылкой коньяка в руках, за спиной которого стоял другой, повыше. Так я познакомился с Толиком Полотно и с Толиком Аксёновым. «Я – гитарист, а это – басист» - сказал Толик (далее – Толян). Мы присели, выпили по рюмочке, и Толян спросил: «Почему бы нам не создать группу?». Я ответил: «А что играть-то будем?». «Хорошие песни» - сказал Толян. Я дал ему гитару, и предложил сыграть несколько песен, сразу предупредив, что общеизвестные меня не интересуют. Он, ничуть не смутившись, спел пять-шесть песен, которых я раньше не слышал. «Можно попробовать» - сказал я. «Когда начнём?» - спросил он. «Ну, например, завтра». «Договорились». И мы выпили за успех нашего безнадёжного дела. Уже на следующий день мы репетировали у меня дома, окончательно определив состав группы. Основу репертуара составили песни, которые исполнялись прежним составом Лесных Братьев, мои новые песни и песни Анатолия Полотно. Состав выглядел так: я, Анатолий Полотно на соло-гитаре, Анатолий Аксёнов на басу и Александр Пипин на ударных.
Отъезд в Москву, начало мая 1975 г., Пермь-2.

В первых числах мая я поехал в Москву. Там, впервые после долгого перерыва встретившись с Женей, я рассказал ему о том, что произошло с Лёшей и как обстоят дела на данный момент. А он рассказал мне о том, что было бы, если бы мы приехали в Москву вовремя. Когда он мне это рассказал, я понял, как хорошо, что я не знал этого раньше, когда у меня была депрессия. Оказалось, что Людмила Георгиевна ещё в начале 1974 года говорила о нас с представителем компании Sol Hurok Presents, продюсировавшей гастроли Зыкиной за рубежом в США, Канаде и т. д. Компания продюсировала только звёзд балета, классической и народной музыки. Нами они, естественно, заниматься не стали, но порекомендовали нас немецкому продюсеру, занимавшемуся раскруткой поп-музыкантов, работавших на аудиторию от 13 до 17 лет (тинейджеров). На гастролях в ФРГ Женя встретился с ним и показал ему наши демо. Продюсеру понравились наши песни и внешность (возможно, свою роль сыграл авторитет Зыкиной), и он согласился попробовать нас как русскую версию Битлз. Предполагалось, что мы будем выступать совместно с молодёжной немецкой группой, мы должны были петь наши песни (две из них на немецком языке, адаптировать тексты должна была немецкая сторона) и пару шлягеров Битлз на русском. Кроме того, наверняка пришлось бы вставить пару народных песен. Зыкина была в курсе переговоров и по возвращению Людмила Георгиевна, которая никогда ни за кого не просила, замолвила «за двух Серёжей» слово «подружке» по бане, дескать, есть молодые ребята, которые поют правильные, очень русские песни, и могли бы пропагандировать советскую песню для молодёжной зарубежной аудитории. «Подружке», которая прислушивалась к мнению Зыкиной, идея показалась неплохой, и она разрешила попробовать. Её поддержка помогла бы нам преодолеть неизбежные идеологические засады. Женя был готов стать нашим художественным руководителем; он понимал, что это был шанс изменить историю. Казалось, мы вот-вот поймаем синюю птицу. Но Гамыч выбрал водку… Я испытывал огромное чувство вины перед Латышевым и Зыкиной, которые искренне хотели нам добра. Видя это, Женя сказал: «Не убивайся. Вы упустили шанс, который бывает раз в жизни, и далеко не у всех, но надо жить дальше. Держи меня в курсе происходящего. Буду помогать, чем смогу». Я поблагодарил его и сказал, что постараюсь в течение года показать готовую к гастролям группу. Мы обменялись телефонами, ещё я сказал ему, что мне нужен компактный гитарный комбик. Он созвонился с ребятами, которые вернулись с зарубежных гастролей, и в тот же день я приобрёл двухвходовый комбик Yamaha TA-30, который мог прокачивать большие залы и имел кучу эффектов.

По возвращению в Пермь началась работа. После нескольких репетиций мы открыли танцевальный сезон в клубе «Речник», где директором в то время был бывший баянист, знакомый нам ещё по путешествию на теплоходе «Агитатор». Представители ДХС, появившиеся на первом же танцевальном вечере, как черт из табакерки, отстали от меня после того, как увидели документ о том, что мои песни залитованы и выписку аттестационной комиссии о моей тарификации.

Сергей Дезорцев | Анатолий Полотно, 1975 г.
Параллельно с работой на танцах мы начали делать концертную программу с тем, чтобы через год (осенью 1976 года) начать профессиональную деятельность. Работать было интересно, и время летело незаметно. Толики готовились к поступлению на заочное отделение только что открывшегося Пермского института Культуры. Уже к началу июля мы сделали тринадцать песен для магнитоальбома «Клуб холостяков». И я, и Толян включили в него свои новые песни. Их было примерно поровну. Зарабатывали мы очень неплохо, кроме танцев, мы работали на выпускных вечерах и корпоративах. В июле мы всей бригадой на недельку слетали на отдых в Сочи, а после возвращения начали делать песни для второго магнитоальбома «Лето». Жизнь превратилась в какой-то непрерывный карнавал. Я и оба Толика, взяв гитару, постоянно ездили в гости к каким-то девчонкам и друзьям, где засиживались до утра. Лето подходило к концу. Концертная программа была почти готова, и я уже собирался подготовить демо-материал, так как считал, что у состава появляются хорошие перспективы, но Толики настолько успешно сдали экзамены в ПГИК, что смогли поступить на дневное отделение. Учёба на дневном отделении не позволяла вести гастрольную деятельность в ближайшие четыре года. Для меня это было слишком долго…
В конце августа ко мне зашёл Гоша. Он сказал, что ребята принимают моё предложение (основой репертуара должны стать собственные песни) и предложил начать подготовку к танцевальному сезону в ДК Ленина. После этого на встрече во дворце мы договорились, что, отыграв один сезон на танцах, мы начнём профессиональную гастрольную деятельность. Седьмого сентября мы (я, оба Толика и Сашка Пипин) отметили закрытие летнего танцевального сезона в клубе «Речник», отыграв бал-концерт для наших верных поклонников. Это было крутое выступление, оно продолжалось до самого утра. После этого мы расстались и встречались от случая к случаю.
Девятого сентября я стал музыкантом в ансамбле ДК Ленина. Создаваемая группа вряд ли могла называться «Лесные братья», поскольку взгляды на музыку у всех участников были разные. Если Гоша в творческом плане полностью поддерживал меня, то у Сани Оранжа было своё видение музыки (отнюдь не рок-н-рольное). Но подробнее об этом я напишу позже. Вова Важенин, очень сильный гитарист, который одинаково хорошо играл любую музыку и редко высказывал какие-то особые предпочтения. А Лёва Ширман был озабочен нашим музыкальным образованием и внедрением в репертуар народного фольклора. Менее чем за месяц мы сделали танцевальную программу, которая состояла из нескольких каверов супергрупп, залитованных песен Лесных братьев, нескольких шлягеров популярных ВИА (специально для Оранжа) и десятка моих новых песен, таких как «Умей удивляться», «Город мой», «Сигнал», «Прости меня», «Ошибка» и других. В октябре состоялось открытие танцевального сезона. Новую группу мы назвали «Сигнал». Уже через неделю после открытия зал был набит до отказа. Там были как поклонники Рифов, которые рады были видеть Гошу и Оранжа, так и поклонники Лесных братьев, съезжавшиеся со всех районов города послушать наши старые и новые песни. Мы много репетировали и засиживались в ДК до полуночи. Уже в начале сезона я привёз Лёве клавиши Yamaha, которые, несмотря на свои небольшие габариты, по возможностям значительно превосходили Weltmeister, на котором Лёва играл до этого. Чуть позже отличную гитару Vox приобрёл Володя Важенин.
танцевальный зал ДК Ленина, 1976 г.
Уже к новому году у группы появилась масса новых поклонников, но набитые залы никак не влияли на нашу зарплату, так как даже две с лишним ставки, которые получал каждый из нас, были меньше процентов, которые я получал в сравнительно небольших клубах до этого.
В начале весны концертная программа была практически готова. Мы шлифовали её, выступая на различных смотрах, конкурсах и корпоративах, но основной нашей площадкой оставалась сцена ДК Ленина.
Выступление в ДК Ленина, весна 1976 г.
Иногда Лёву заменял Володя Морозов, который схватывал всё на лету и открыл много возможностей и новых звуков в клавишах Yamaha. В начале 1976 года я поменял голосовую аппаратуру BEAG на более мощную 200-ваттную Tesla. Уже к началу мая мы сделали демо-запись нашей программы, и я отвёз её Жене Латышеву в Москву. К сожалению, дубликат записи сделал только Лёва Ширман. Возможно, он сохранился у него до сих пор…
группа Сигнал, танцевальный вечер, январь 1976 г.
В течение лета нам поступило несколько предложений: выступление в группе советских войск в Германии, но пятая графа Лёвы Ширмана закрыла нам эту возможность. Далее: работа в одном из приличных подмосковных кабаков, но перспектива работать в кабаке нас не вдохновляла. Всё лето мы не прекращали концертную деятельность. Наконец, в начале августа поступило предложение выехать с длительным гастрольным туром по стране от РосКонцерта. Начинать гастроли надо было с самой дальней точки Союза, острова Сахалин и Курильских островов. В конце первой декады августа в ресторане гостиницы «Полёт» в аэропорту «Большое Савино» произошла встреча группы с московским продюсером Левитаном, которому нас рекомендовал Женя Латышев. Обсудив детали, мы ударили по рукам. Через несколько дней мы получили телеграммы-вызовы для работы на Сахалине. В то время остров был закрыт для свободного посещения, и оформление пропуска для работы на Сахалине в УВД было делом небыстрым. 16 августа мы уволились из дворца, но продолжали гастроли по области и концерты в Перми, последние концерты состоялись в Чернушке 4-5 сентября. На них мы обкатывали нашу практически готовую концертную программу. 6 сентября вызовы были получены.
В тот же день мы приобрели билеты до Хабаровска, где нас ждал администратор, с которым мы должны были вылететь на север Сахалина в аэропорт города Оха, откуда начинались наши гастроли. Утром 8 сентября, загрузив багаж в брюхо Ту-154, группа в полном составе, то есть я, Гоша, Оранж, Володя Важенин и Лёва Ширман вылетела на Сахалин с посадками в Екатеринбурге, Иркутске и Хабаровске. Длительный перелёт скрасила беседа и несколько полулитровок, которые предусмотрительно захватил Лёва. Представление продолжалось!